...
      Пролог.
      
      Его разбудили голоса.
      Прошло не одно тысячелетие с тех пор, как он в последний слышал звуки человеческой речи. С тех пор, как он вообще что-то слышал.
      Сперва он даже не понял, что это.
      Потом он вспомнил.
      Затем пробудился.
      Шум.
      Три тысячи лет он был абсолютно глух и слеп. Три тысячи лет здесь не раздавалось ни единого звука. Три тысячи лет сюда не проникал свет. Он мог только ощупывать холодные стены руками, осязая под пальцами жгучую ребристость выбитых в камне магических знаков.
      И он ждал. Во тьме. В безвмолвии.
      В небытии.
      Три тысячи лет...
      Он пришел в себя после тысячелетнего сна.
      Когда-то у него была сотня имен. Девять магов, что заточили его здесь, называли его К'Халхом.
      Он вспомнил свое последнее имя и почувствовал прилив сил.
      Прошедшие века ослабили магию выбитых на стенах рун.
      Но и его старое тело износилось, он чувствовал это. Он с трудом заставил себя пошевелить руками, и не ощутил их движения.
      Он должен быть мертв.
      Но он еще жил.
      И кто-то приближался к нему.
      Его новое тело.
      Он негромко засмеялся и поднялся на ноги.
      Люди.
      Не те, что когда-то оставили его здесь, скованного и беспомощного. У тех, кто шел к нему, не было силы.
      Не маги.
      И даже не воины.
      Грабители. Он понял это, когда вслушался в их разговор.
      За три тысячи лет язык людей сильно изменился. Но мысли остались такими же. И он слышал мысли приближающихся людей.
      Их было двое.
      - Смотри, кругом одни руны, - сказал Первый.
      - Не нравится мне это место, - сказал Второй. - Посвети-ка туда... Черт! Еще один скелет!
      - Сними с него побрякушки.
      - Сейчас...
      - Все?
      - Да, черт побери. Ну и вонь!
      - Надеюсь этот ход нас куда-нибудь приведет.
      - Иначе не стоило и лезть. Говорю тебе, мы будем богаты.
      - Богаты! Золото из могил никому не приносило счастья.
      - Что же ты подался на эту работу?
      - А что мне оставалось делать?
      - Трудиться.
      - А это по-твоему не труд? Насквозь прорыть гору, едва не попасть под обвал, взломать дюжину опечатанных дверей, обойти все ловушки. Куда-то идти в этом зловонии и в компании рассыпающихся скелетов. Это разве не труд?..
      - Вот черт!
      - Что там?
      - Низко. Ударился головой, пригнись здесь...
      Голоса замолчали.
      - Стой! Кажется пришли.
      - Пещера...
      - Вся исписана.
      - Странные знаки. Никогда таких не видел. Как думаешь, сколько им лет?
      - Не меньше тысячи.
      - Вот, черт! А где же золото?
      - Смотри, что это там?
      - Где?
      - Вон в углу.
      - Еще один...
      И тогда К'Халх шагнул к ним, прикрываясь ладонью от нестерпимо горячего света.
      Факел вывалился из руки человека, идущего первым и погас.
      Визгливое эхо взметнулось к руническим письменам на потолке.
      Крик сразу оборвался, но отзвуки его еще долго метались по длинной кишке подземного хода.
      К'Халх обрел новое тело и новое имя.
      Тоун - так отныне звали его.
      Долговязый Тоун.
      Он подвигался, привыкая к новому себе. И внезапно понял, что страшно голоден.
      Но о еде можно было не беспокоится.
      У его ног лежала груда свежайшего мяса.
      
      
      Часть первая. Крестьянин
      
      Глава 1.
      
      Он проснулся внезапно и долго лежал, напряженно вслушиваясь в ночь за стенами дома. Было тихо, и где-то далеко раздавались невнятные звуки, источником которых могло быть все что угодно. Или кто угодно. А, возможно, они и вовсе существовали сами по себе - бестелесные шумы ночи, звуки-призраки. Ему стало жутко, одному в этом пустом темном доме, так жутко, что зашевелились волосы на голове и захотелось нырнуть под одеяло и не вылезать оттуда до самого утра, а может и дольше.
      Призрачные звуки приближались.
      Он различил возбужденный лай псов, глухой перестук копыт по земле, неразборчивые выкрики человеческих голосов. Но не смотря на то, что шум обрел формы, страх не отпускал его.
      Заблеяли испуганно овцы в загоне. Встревоженно замычал пробудившийся бычок. Закудахтали куры.
      Он встал с кровати, небрежно набросил на плечи халат и подошел к окну.
      Светила луна, очерчивая мир резкими тенями без полутонов. Одинокие деревья походили на закутанных в темные плащи великанов, что обступили дом со всех сторон, осадили его. И высокий забор казался частоколом копий. А за забором, за деревьями, на далеком поле - на его поле! - метались десятки огней. Звуки доносились оттуда.
      Опять!
      Вытаптывают рожь, копытами выдирают куски почвы, ломают ограду, поставленную им для защиты от кабанов и лосей. Но не от людей.
      Развлекаются.
      Ночная охота. Верхом, с факелами, с собаками. На его земле.
      На его?..
      Он долго стоял у окна и следил за огнями, мелькающими в просветах меж деревьев.
      Через какое-то время голоса стали удаляться, погасли факелы. Ночные охотники, видимо, затравили зверя и теперь торопились с добычей вернутся домой, в замок, стоящий у реки.
      Обошлось! Сегодня они лишь потоптали посевы. А если бы зверь ушел от погони, то разгоряченные охотники могли ворваться в усадьбу, распахнуть ворота, выгнать овец, прямо здесь, во дворе, зарезать пару беззащитных животных и ускакать прочь, перекинув свежие туши через седло. Молодой хозяин замка Орил по прозвищу Бешеный и его гости не привыкли оставаться без добычи...
      Он лег на остывшую постель и закрыл глаза. Но сон не шел. Он вспоминал старого хозяина окрестных земель, доброго чудака-герцога, который однажды, в качестве платы за маленькую услугу, подарил ему и это поле, и дом, и часть леса. Все это маленькое имение... Но старик уже несколько лет как мертв, а его сын Орил со своими друзьями почти каждый день устраивают в замке дикие оргии и эти безумные ночные охоты... В одной из деревень, что теперь принадлежат вступившему в наследство Бешеному Орилу, разбушевавшаяся пьяная компания собаками затравила маленькую девочку. А ее отца, что бросился на выручку своей дочери, они насмерть затоптали лошадьми, забили копытами. И сын старого герцога смеялся, глядя на забавы своих гостей.
      Бешеный Орил считал, что все земли, все дома, все люди вокруг - все принадлежит только ему. В том числе и эта маленькая одинокая усадьба, что находится в стороне от других поселений, вдали от человеческого жилья, в необжитом углу среди перелесков и заболоченных лугов...
      
      
      Утро выдалось пасмурное.
      Невыспавшийся Равен заставил себя поднятся с постели. После того, как убрались с поля непрошенные гости, он так и не сомкнул глаз. Лежал в тишине и лунном полумраке и незряче смотрел в низкий потолок на шевелящиеся тени лохматых ветвей, скребущих стекло окна со стороны улицы...
      Ему было чуть больше тридцати пяти - тот возраст, когда спокойная зрелость начинает одерживать победу над задором юности. Был он далеко не толст, впрочем, и худым назвать его можно было лишь с большой натяжкой - крестьянская работа закалила его тело, тугие волокна мышц отчетливо прорисовывались под загорелой грубой кожей.
      Равен - так назвали его родители. Равен - так когда-то звала его жена. Только это имя - Равен. У него не было прозвища, ведь прозвище дают люди, что живут рядом, следят за тобой, подмечают твои привычки, повадки и потом называют метко, иногда обидно, иногда уважительно, но всегда верно. А он уже очень долго жил один.
      Впрочем, у него было прозвище. Прячущийся Народец называл его Человеком. Они не любили имен, потому что, по их мнению, имя меняет личность своего хозяина, "дает ему ложное лицо"- так они говорили. И они называли его Человеком - и это было правильно, потому, что человеком он и был, единственным человеком в этих краях, кому довелось разговаривать с Прячущимся Народцем. А что такое для них "Равен"?..
      Он заправил кровать, быстро и небрежно. Проходя мимо окна, бросил рассеяный взгляд на улицу. Постоял, облокотившись на подоконник, планируя сегодняшний день. Затем прошел за перегородку, сколоченную из тонких досок, что отделяла от большой комнаты тесный закуток кухни. В углу здесь разместился тяжелый стол с грубой лавкой, вдоль стен висели длинные полки, по-большей части пустые и пыльные, на полу стояла небольшая бочка с питьевой водой. Он снял медный ковш с гвоздика, вбитого в бревна стены, зачерпнул воду и долго и жадно пил, задрав голову так, что стал виден острый кадык, гуляющий вверх-вниз на небритой шее. Остатки влаги он плеснул себе в лицо и растер руками по щетине, забрызгав грязный, давно не мытый пол. Он долго и с наслаждением массировал глаза кулаками, растопыренной пятерней взъерошил светлые, выгоревшие на солнце волосы, потянул себя за уши, замотал головой. Наконец, проснулся окончательно.
      Он еще походил по маленькой кухне - ноги не стояли на месте - складывая грязную посуду и протирая тряпкой мохнатую многомесячную пыль. "Надо бы убраться", - подумал он. Но убираться было некогда, теперь уж разве только зимой, когда лишь скотина требует ухода, а огород и сад лежат под сугробами, похороненные снегом. И Равен всего-навсего стер грязь с полок и со стола, и вынес на улицу немытую утварь, бросил ее в бочку с дождевой водой - пусть отмокает.
      Вернувшись, он сел завтракать. Достал из закопченого котелка три холодные картофелины, что остались от вчерашнего ужина, разбил в кружку два свежих куриных яйца, отрезал солидный ломоть хлеба, пододвинул поближе солонку. Он уже было хотел приступить к трапезе, как взгляд его остановился на стоящих на полке книгах, корешки которых он только-что протер тряпкой. Книг было всего три штуки, и Равен знал их наизусть. Еще в детстве, не умея читать, он разглядывал картинки, перелистывая шуршащий пергамент страниц. Позднее по этим самым книгам мать учила его читать. Он проштудировал их от корки до корки, когда ему не исполнилось и тринадцати лет, а потом перечитывал еще и еще. Он заучил их наизусть. Знал каждую страницу, каждую иллюстрацию, каждую букву, любовно нарисованную руками беззвестного переписчика, каждый загадочный рунический знак.
      Для него оставалось загадкой, как и где его мать научилась читать, от кого достались им эти книги. В свое время он не спросил у нее и теперь жалел об этом. Простая деревенская женщина, она никогда не училась ни в городской школе, куда закрыт доступ крестьянам и прочим простолюдинам, ни в многочисленых школах гильдии магов, куда, что бы попасть, необходимо было обладать определенными способностями. Она была обычной женщиной, впрочем, поговаривали, что бабка ее считалась известной знахаркой и ведьмой. Но и неграмотная бабка не могла научить свою внучку письму...
      Равен вынул первую книгу. Провел рукой по коже переплета. Он знал ее заглавие, и ему не надо было глядеть на обложку что бы прочесть: "Травы и камни. Заговоры и наговоры. Обереги.". Он наугад открыл страницу, и увидел нарисованное тельце растерзанной лягушки. Поморщившись, он поставил том на место. Вынул соседний фолиант - "Свод правил ведения войны". Сдул с него пыль, и даже не открыв, сразу вернул на полку. Взял в руки третью книгу. Посмотрел задумчиво на название, прочел, привычно складывая замысловато написанные буквы в знакомые слова: "Бой на мечах. Искусство побежать."
      Странные книги. Странные названия. Чьи они? Принадлежали когда-то одному человеку, или же по воле случая только здесь, на этой полке они сошлись вместе?
      Равен раскрыл книгу, пристроил ее на столе среди блюд и горшков, сел на лавку и принялся за еду, макая картофель в соль, а куском хлеба время от времени взбалтывая в кружке разбитые яйца. Он почти не чувствовал вкуса неказистой пищи, ел скорее по привычке, осознавая нобходимость питания, но не испытывая голода. По утрам он никогда не был голоден.
      В книге было много рисунков. Равен, стараясь не испачкать пергамент, аккуратно перелистывал хрустящие страницы, разглядывая иллюстрации, читая надписи к ним. "Прямой и обратный хват меча", "положение рук при замахе", "скрестный шаг", "двойной косой удар", "круговое перемещение", "защита от нападения сверху", "скользящий выпад", "уязвимые зоны пластинчатых доспехов"...
      Зачем это все крестьянину? Неужели и его мать читала когда-то эти книги и находила в них что-то...
      Равен закончил есть, встал из-за стола, закрыл фолиант, убрал его на полку, поставив рядом с остальными. Смахнул крошки со столешницы в ладонь, кинул в рот. Запил из ковша водой и пошел на улицу.
      
      
      Безмозглые овцы испуганно сбились в кучу в противоположном углу загона. Равен выдернул из скоб палку, запирающую дверцу и вошел к животным. Овцы заблеяли, с ужасом таращясь на хозяина, бросились от него врассыпную. Равен обошел их сзади, и размахивая перед собой руками, выгнал стадо со двора на улицу.
      Куры уже разбрелись по зеленой траве перед домом. Они не дожидались, пока хозяин откроет ворота и ранним утром сами покидали двор через какие-то только им одним известные лазы.
      Выгнав на луг овец, Равен вернулся и по приставной леснице поднялся на сеновал. Здесь лежали охапки старой сопревшей соломы, всюду висели густые лохмотья паутины. Через узкие щели в крыше пробивался тусклый свет. Пахло гнилью. Давно уже Равен не использовал сеновал. В одиночку было трудно, почти невозможно, набить сухой травой это тесное темное пространство под крышей двора, и он предпочитал складывать сено в невысокие скирды возле дома.
      Сдирая с лица паутину и негромко поругиваясь, Равен обшарил все углы сеновала, выискивая куриные кладки. Упрямые птицы не желали нестись в специально приготовленные гнезда из старых корзин, развешенных в легкодоступных местах. Они предпочитали мрачные закутки сеновала и, к тому же, каждый раз разные. Уж как только он не пытался приучить безмозглых куриц к гнездам! Он и насильно усаживал в выложенные соломой корзины уже готовых опорожниться несушек, и выстругал из куска мела несколько подкладов, почти неотличимых от натуральных яиц. Все бесполезно! Упорные птицы каждое утро загоняли его на сеновал, в липкую паутину и в пахнущий гнилью полумрак...
      - Привет, - раздался вдруг тонкий, чуть скрипучий голосок.
      Равен вздрогнул и обернулся.
      Возле лестницы стояло невысокое существо. Оно было маленьким и сплошь заросло густыми волосами - или шерстью? - заросло настолько, что были видны лишь ладони, большие ступни и морщинистое лицо. Если бы это создание встало рядом с Равеном, то его макушка пришлась бы чуть выше колена человека.
      - Привет, говорю, - повторил мохнатый шар и сморщил в улыбке свое темное стариковское личико с шелушащейся картофелиной носа.
      - Напугал ты меня, хозяин! - выдохнул Равен, выпрямившись, насколько позволил низкий потолок.
      - Как обычно! - усмехнулся заросший лилипут.
      - Как обычно... Ты что, специально так тихо подходишь?
      - Я же домовой. Я по-другому не умею.
      - А я человек. Напугаешь меня как-нибудь до смерти и останешся тогда один.
      - Переживешь! - грубовато и весело сказал домовой.
      - Зачем пришел?
      - А я никуда и не уходил.
      - Ну да, - понял свою ошибку Равен и поправился: - Зачем показался? Случилось что?
      - Не то что бы...
      - Давай-давай, рассказывай.
      - Э-э... - многозначительно протянул домовой и переступил с ноги на ногу.
      - Ладно, - сказал Равен. Он уже давно выучил все повадки и уловки этого маленького существа и знал, чего тот ждет сейчас. - Спускайся. Я за тобой. Сейчас чай поставим.
      
      
      Они сидели за столом на тесной кухне и беседовали. Для домового человеческая мебель была слишком велика, и он, с трудом взобравшись на скамью, подложил под себя еще и перевернутую кверху дном кастрюлю, но и оседлав это шаткое неуклюжее сооружение, он едва был виден из-за стола. Равен сидел рядом, готовый в случае чего поймать гостя.
      - Эти опять ночью приходили, - заметил домовой.
      - Да. На дальнем поле кого-то гоняли.
      - Зайца, - ответил карлик, и по его интонации нельзя было понять, то ли он предположил, то ли поделился достоверной информацией.
      - Может и зайца, мне не видно было.
      - Бесятся. Последнее время зачастили к нам.
      - Не нравится мне это. Орил эту землю своей считает.
      - Так тебе его отец это все подарил.
      - А-а! - Равен обреченно вздохнул. - Чувствую, скоро обложит меня налогами. Заставит за все платить.
      - Так твоя же земля. У тебя и бумага есть. С печатью.
      - Дарственная? Есть. А что толку? Он здесь хозяин. Сила на его стороне.
      - Бешеный...
      - Бешеный...
      - И будешь платить?
      - Даже и не знаю. Я хозяйство-то держу только себе на пропитание. Да иногда чего в городе выменяю... Не знаю...
      Они помолчали.
      - Хорош у тебя чай! - похвалил домовой.
      - Трава, - отмахнулся Равен. - Один цвет. Ни вкуса, ни запаха.
      - Хорош! - утвердил свое мнение домовой, отхлебывая обжигающий кипяток из кружки.
      - Так зачем пришел?
      - А поесть у тебя ничего нет?
      Равен поднялся, снял с полки поднос с сухарями, поставил перед гостем. Домовой сгреб в маленькую ладошку кусок высушенного пшеничного хлеба, размочил его в чае, сунул в рот.
      - Хорош!
      - Так с чем пришел?
      - А вот жена твоя меня лепешками угостила бы.
      - Она же тебя никогда не видела.
      - Но если бы я ей показался... Горячие лепешки, только из печи... Хорошо!.. - домовой зачмокал сухарем, мечтательно щурясь.
      - Нет у меня лепешек.
      - Да я знаю. Откуда они у тебя? А вот жена твоя, я помню, часто пекла. Такой запах был! У-у! Хорошо! Из пшеницы. И картофельные тоже ничего...
      - Не хочешь говорить, как хочешь. Я тогда пойду. Корову еще доить надо. И у теленка навоз выкинуть, - Равен снова встал.
      - Нет-нет, погоди. Я ведь не просто так появился. Дело у меня.
      - Чего там?
      - И куда ты всегда торопишься? - домовой будто бы расстроился. - Так хорошо сидим. Чай вкусный. Хлеб вот. Чудной ты, человек. Все тебе надо вперед знать. Когда я еще с тобой за один стол сяду?
      - Да хоть каждый день.
      - Не положено. Ты - человек, а я - хозяин домовой. Нам вместе сидеть нельзя. Не положено.
      - Так чего же тогда ты здесь делаешь?
      - Но, с другой стороны, ты ведь не совсем человек. Вроде бы как ненастоящий. Мы тебя своим считаем. Привыкли уже... А сидеть нельзя!
      - Совсем ты меня запутал. Говори скорее, не отниму я твой чай. Пей, сколько влезет.
      - Да, в общем, и дела-то особого нет. Просили только передать, что зайдут к тебе скоро...
      Домовой замолчал, вгрызаясь еще в один сухарь и торопливо допивая чай. В маленькое окно тихо застучали капли. Пасмурное небо все-таки пролилось дождем.
      Равен терпеливо ждал, пока гость не опустошит свою кружку. Он знал, что выполнив поручение, сказав все, что велено передать, домовой уйдет. Точнее, спрячется, укроется где-то здесь, в этом доме. Превратиться в невидимку, ведь Прячущийся Народец избегает встреч с человеком и скрытый образ жизни для них норма. Но, исчезнув из вида, домовой всегда будет рядом. Потому что он дух дома, его хозяин. Маленький проказник будет забавляться, пряча от Равена мелкие вещи, будет помогать в хозяйстве, ухаживая за скотиной. Так или иначе, он будет постоянно напоминать о себе...
      Домовой допил чай, сплюнул сквозь темные кривые зубы чаинки и спрыгнул с высокой лавки на пол. Равен едва успел поймать валящуюся кастрюлю.
      - Большеног просил передать, что скоро зайдет к тебе.
      - Большеног? - Равен удивился. - Эльф?
      - Конечно, эльф. Ты что, знаешь еще одного Большенога?
      - Он уж года два не показывался.
      - Три с половиной.
      - Случилось что-то?
      - Не знаю, - домовой помрачнел. Он всегда мрачнел, когда вынужден был покидать застолье, пусть и такое скромное, как это.
      - И когда его ждать?
      - Скоро. Может, завтра. Может, через несколько дней. Какая разница - ты же здесь постоянно.
      - Это точно. Я отсюда никуда не денусь. Пусть приходит.
      - Ладно, пойду я, - буркнул хмурый домовой.
      - А может, еще чаю?
      - Не положено.
      - Ну хоть сухарь возьми.
      - Спасибо, не откажусь, - карлик поднял руку, и Равен вложил в его маленький кулачок тонкую пластинку подсушенного хлеба.
      - Пока, - сказал домовой.
      - Приходи еще.
      - Не положено, - он шагнул по направлению к печи, в темный угол, где находился лаз в подполье и вдруг исчез, словно растворился в воздухе. Только едва слышный шорох торопливых коротких шагов пробежался по стене, по потолку, глухо аукнула печная труба, и все стихло. Равен остался один.
      - Все равно заглядывай. Посидим, поговорим, - сказал он, подняв лицо к потолку. В ответ на чердаке что-то тихо скрипнуло, зашелестело. Возможно это просто ветер пробежался по ребрам стропил, ворвавшись в разбитое чердачное окошко.
      
      
      День прошел быстро. Как и все прочие дни.
      К обеду дождь прекратился, и в синие проталины чистого неба выглянуло солнце.
      К тому времени большая часть дел уже была переделана.
      Равен сварил постную похлебку из капусты, картофеля и пшена, поел, бездумно разглядывая рисунки в учебнике по фехтованию. Закончив обедать, он перемыл всю посуду, и не найдя, чем еще занятся дома, решил отправиться на поле, что ночью топтал лошадьми Бешеный Орил со своими товарищами.
      Как он и предполагал, ограда была проломлена. В трех местах в ограждении зияли бреши. Всадники сильно помяли рожь, на некоторых участках вытоптав посевы полностью. Равен вздохнул, горестно покачал головой и принялся за ремонт изгороди.
      Закончил он поздним вечером. Солнце уже село, но очистившейся от облаков запад еще светился алым.
      Равен вернулся домой, загнал на двор скотину, поужинал и лег спать.
      Еще один день жизни остался позади.
      
      Глава 2
      
      Незаметно прошли еще три дня.
      Домовой больше не показывался, и за домашними хлопотами Равен как-то и забыл об их недавнем разговоре.
      Он пек хлеб, когда раздался стук в дверь.
      - Открыто! - крикнул Равен, гадая, кто бы это мог быть.
      Дверь скрипнула, впустив гостя. Равен был на кухне и не мог видеть, кто пришел. Он вынул хлебные формы из печи, потыкал вздувшееся, еще не пропеченое тесто ножом и вернул будущие буханки в пышущий жар. Вытерев руки о полотенце, он вышел в комнату и сразу вспомнил разговор с домовым.
      Около двери, не решаясь без приглашения хозяина пройти дальше, стоял невысокий хрупкий человечек с серым лицом и вытянутыми, неестественно острыми ушами, забавно торчащими из-под длинных светлых волос. Пришелец был одет в зеленую рубаху с короткими рукавами и в штаны из такой же легкой ткани. Ноги его были обуты в неожиданно большие и тяжелые сапоги с отворотами.
      - Привет, Большеног! - сказал Равен, приветствуя эльфа.
      - Добрый вечер, человек, - эльф слегка поклонился.
      - Заходи, не стой на пороге.
      - Я не один.
      - Не один? - удивился Равен. - Ну, зови всех.
      Эльф распахнул дверь за спиной и пронзительно свистнул.
      Через несколько мгновений в дом зашли еще трое. Они встали рядом с Большеногом и поздоровались с расстерявшимся хозяином. Слегка оторопевший Равен обводил гостей недоуменным взглядом.
      Кроме Большенога, к нему пожаловали и гном по прозвищу Хохмач, и болотник Тинная Борода, и, что совсем удивительно, гоблин Кривозуб. Всех их он знал, кого-то лучше, кого-то хуже, с каждым доводилось встречаться, беседовать, иногда он даже помогал им, а они помогали ему в ответ, но никогда еще они не приходили к нему вот так, все вместе. Слишком разными были эти существа, что бы у них оказалось какое-то общее дело. И потому невероятно было видеть их всех на пороге в одной компании. Даже угрюмый гоблин здесь. А ведь это племя не любят ни эльфы, ни гномы. Да что уж там! Никто их не жалует, этих нелюдимых, в своем роде полудиких созданий, живущих охотой и питающихся свежим мясом и кровью. Разве только отшельники болотники поддерживают с ними контакты, но уж таковы болотники - они ко всему живому относятся с любовью и пониманием.
      Равен почувствовал нарастающую тревогу.
      - Что-то случилось? - спросил он и сразу спохватился: - Вы проходите. Я сейчас стол накрою. Не ждал вас, конечно, но кое-что припасено.
      - Как это не ждал! - раздался скрипучий голос из-за спины. Равен обернулся. У шторы, неплотно завешивающей вход на кухню, стоял домовой, сложив короткие руки на косматой груди. - Я же тебя предупреждал, что они придут.
      - Во-первых, ты сказал, что придет только Большеног и ничего не сказал про остальных. И, кроме того, ты не назвал точную дату.
      Домовой лишь фыркнул.
      Тем временем гости прошли в комнату и расселись на лавках, окружив стол.
      - Не волнуйся, мы ненадолго, - сказал эльф.
      - Мы скоро уйдем, - подтвердил, улыбнувшись, зеленобородый кряжистый болотник.
      - Совсем, - кивнул головой гном, но Равен его уже не слышал. Он был на кухне и гремел посудой, готовя угощение.
      Он вернулся с кружками. Поставил горячий чай перед эльфом, гномом и домовым. Тинной Бороде принес кипяченое молоко - любимый напиток всех болотников. Для Кривозуба налил обычной воды - гоблин все равно ничего другого пить бы не стал, разве только свежую кровь, но ее в этом доме не было. Сходив за перегородку еще раз, Равен принес блюдо со свежим хлебом, ароматным, еще обжигающе горячим, с ломкой зажаристой корочкой. Домовой по-хозяйски притащил плошку с маслом и маленькую баночку, полную душистого лесного меда.
      Смеркалось. Равен зажег масляный светильник и присел рядом с гостями.
      - Теперь можно и поговорить, - сказал он.
      - Спасибо за угощение, - поблагодарил Большеног, - но мы ненадолго. - Он взял ломоть свежего хлеба, поднес к лицу, с удовольствием вдохнул его аромат. - Пожалуй, самое лучшее, что придумали люди - это хлеб.
      Гоблин чуть заметно поморщился. Гном сгреб заскорузлой рукой самый большой кусок, намазал его маслом и сказал:
      - А сталь у нас лучше. И кольчуги наши не ровня человеческим. И мечи...
      Хохмачом его прозвали за то, что он был начисто лишен чувства юмора.
      - Мы не затем здесь, - мягко остановил гнома бородатый болотник и замолчал, взглядом давая понять эльфу, что тот главный и вести переговоры должен он.
      - Да, - сказал Большеног. - Мы пришли по делу. Хотя... Можно ли так назвать, то с чем мы пришли? - Он задумался. Равен терпеливо ждал. Он знал, что эльф во всем любит точность. В том числе и в подборе слов. Все молчали, глядя на Большенога, и только домовой, нисколько не смущаясь повисшей в воздухе немой паузы, с треском уплетал хлеб с медом, шумно прихлебывая чай из кружки. - Мы пришли предупредить. И попрощаться, если ты не согласишься...
      - Попрощаться? - Равен нахмурился. - Соглашусь?
      - Да. Попрощаться, - потвердил эльф и остальные дружно кивнули головами. - Ты, человек, был добр к нам. Ты никогда не отказывал, если мы приходили к тебе за помощью. Помогал всем нам, - он обвел глазами сидящих за столом - гоблина, домового, болотника, гнома и вновь остановил свой взгляд на Равене. - Помогал каждому из нас. И тем, кто сидит здесь и тем, кого здесь нет. Прячущийся Народец благодарен тебе... - Он снова замолчал, и вновь все кивнули головами, подтверждая слова, высказанные эльфом. - И поэтому мы не могли так просто уйти, не попрощавшись с тобой, и не предупредив.
      - Уйти? Куда?
      Эльф чуть заметно улыбнулся, но в улыбке его была лишь грусть:
      - Мы не уходим куда-то, мы уходим отсюда.
      - Почему?
      - Это сложно объяснить в двух словах.
      - У меня куча времени.
      - Хорошо. Я расскажу все по-порядку - для того мы и пришли... Ты, человек, живешь здесь давно. Уже больше пятнадцати лет - для вас, людей, это достаточно длительный срок, ведь вам почему-то никогда не сидится на месте. Но мы существуем в этих краях значительно дольше. Прячущийся Народец хорошо помнит события, что происходили здесь столетия назад. Войны, пожары, болезни. Засуха и голод. Наводнения. Мы все помним. И никогда, ничто не могло нас заставить покинуть родные места. Ведь это часть нас самих, часть нашего народа... Впрочем, это сейчас не важно... Уже не важно... Важно то, что мир меняется. Что-то происходит. Со всем вокруг. С природой. С небом. С солнцем. Пока неясно, что именно, но эти изменения несут страх. Мы ощущаем это. Ты знаешь, человек, что животные и Прячущийся Народец способны чувствовать многое, недоступное людям. Поверь, в мир идет что-то новое, никогда ранее неизведанное. И ужасное... - Большеног замолчал, выпрямившись и вперившись невидящим взглядом прямо в лицо Равену. В комнате воцарилась абсолютная тишина, никто не двигался. Все сидели напряженные, словно окаменев. Даже домовой перестал жевать и замер, только стрелял тревожными глазами своими от одного лица к другому.
      - И что... - прохрипел Равен и закашлялся. - Что же это такое? - спросил он, справившись со своим внезапно севшим голосом.
      - Точно никто не знает, - сказал эльф. - Мир меняется. Старая магия слабеет, и необходимо затрачивать все больше усилий, что бы использовать волшебство. Это заметили и ваши маги. Но они не чувствуют того, что чувствуем мы. Они слепы. Магия умирает, но на смену ей приходит что-то новое. Новое колдовство. Новая сила. Я не знаю, откуда она появилась, не знаю, управляет ли ей кто-то... Не знаю... Но мы не можем больше использовать нашу магию, так как делали это раньше. И мы знаем, что вскоре она и вовсе исчезнет. Мир лишится силы. Старой, вековой силы, что была в нем с древнейших времен. Мы не можем жить без нее. Мы чувствуем это уже сейчас... Ты спрашивашь, что это? Я не знаю... Я знаю лишь, то, что наши женщины больше не могут рожать, а если кто-то и рождается - то мертвый уродец. Наши маги слабеют на глазах. Они уже беспомощны, как дети. Мы умираем от неизвестных болезней. Мы теряем рассудок и убиваем друг друга. Мы убиваем людей, мы вырождаемся, превращаемся в нечто. Во что?... Но самое страшное - это то, что мы ощущаем изменение мира, слышим его, обоняем, видим. Предчувствуем. Постоянно. Всегда... Вот это по-настоящему страшно.
      - Я ничего не чувствую.
      - Ты человек. Ты даже не можешь предсказать грозу, пока не услышишь гром. Ты глух и слеп. Вы все такие. И только глухие и слепые могут жить сейчас здесь.
      - Но куда вы уйдете? Ведь изменяется весь мир.
      - Пока еще есть возможность открыть Портал. Это старая магия. Магия Прячущегося Народца. Пока она действует, но остается слишком мало времени. Наши племена объединились. И гномы, и эльфы, и гоблины, и тролли... Все. Забыта вражда. Мы - Прячущийся Народец. Только объединившись, можно открыть Портал. И мы уйдем из этого мира. Завтра. Или через день. Не позже. Потому что уже черные тени появляются ночью. Холодные черные тени. Они проходят рядом и несут в себе смерть. Я сам видел их. И Хохмач видел. Бесшумные. Чужие. Проходящие сквозь любые преграды. Не похожие ни на что. Мир меняется. Пора уходить. Мы здесь для того, что бы предложить - пойдем с нами, человек. Там, куда мы направляемся, нет людей, но ты не будешь одинок - мы будем рядом... Пойдем...
      - Но... - Равен задумался. - Ты тоже уходишь, Хозяин? - обратился он к домовому.
      - Нет. Я привязан к этому дому. Я - его дух, его часть. Я домовой.
      - И ты тоже чувствуешь это изменение?
      - Сейчас я чувствую только запах свежего хлеба.
      Равен покачал головой.
      - Спасибо за предложение. Но я не могу уйти.
      - Почему? - спросил Большеног.
      - Во-первых, я ничего не ощущаю. Я не спорю, может что-то и меняется, но мне кажется, это касается лишь вас - Прячущегося Народца. А во-вторых... - Он выдержал паузу, - я, как и Хозяин, привязан к этому дому. Здесь похоронена моя жена. В соседней деревне за рекой - могилы моих родителей. Я не боюсь смерти, даже если мне действительно угрожает какая-то опасность. Черные холодные тени... Спасибо, но я остаюсь.
      - Что ж, - сказал эльф. - Я знал, что ты откажешься, но мы должны были попытаться... Спасибо за угощение.
      Гости стали выбраться из-за стола.
      - Подождите, - остановил их Равен. - Мы больше никогда не увидимся?
      - Скорей всего, да. Хотя есть способ скользить между мирами, но это связанно с большим риском. Мы уходим навсегда.
      - Жаль, - сказал Равен.
      - Нам тоже, человек. Нам больно оставлять тебя в одиночестве.
      - Это ничего. Я всегда был один.
      - Неправда!
      - Это так. Я никогда не позволял себе привязываться к людям, так как знал, что рано или поздно наступит момент расставания. Я всегда был одинок.
      - А жена? Родители?
      - Я любил их. Но я был готов к тому, что они уйдут. Я любил их так же, как люблю сейчас.
      - Ты говоришь ужасные вещи, человек. - Эльф внимательно заглянул Равену в глаза. - Я не знаю, что сказать тебе... Ты не должен так жить. Это очень страшно - всегда быть одному.
      - Но это сильней меня.
      Они замолчали. Эльф протянул руку.
      - Что ж, - сказал Большеног, - прощай. Я буду тебя помнить.
      - Я тоже, - Равен пожал маленькую, словно бы детскую ладонь.
      - Жаль, что ты не с нами, - сказал гном Хохмач. - Мне было приятно тебя повидать. Спасибо за все.
      - Удачи, - Равен стиснул сильную шершавую руку приземистого крепыша.
      - Кое-кто из наших остается, - сказал, тепло улыбаясь, болотник Тинная Борода. - Возможно, будут к тебе заглядывать.
      - Хорошо бы, - Равен сжал скользкие пальцы бородача и улыбнулся в ответ.
      - Я не хотел уходить, - признался гоблин Кривозуб, - но остаться в одиночестве... Моя жена передавала тебе привет.
      - Ей тоже, - Равен дружески хлопнул гоблина по плечу. - Удачи вам всем на новом месте.
      Уже в дверях Большеног обернулся:
      - И все-таки подумай. Мы будем ждать тебя. Запомни - завтра или через день. Потом такой возможности не будет. Никогда.
      - Я решил твердо.
      - Что ж...
      Эльф вышел на улицу. Равен последовал за ним.
      Было уже темно. Острый месяц завис над домом. Искрились звезды.
      Равен стоял на крыльце и смотрел, как гости уходят в ночь.
      "Черные холодные тени", - вспомнилось ему.
      Кто-то обернулся, уже неразличимый в темноте и помахал рукой. Равен тоже поднял руку в ответ.
      Вскоре силуэты растворились во мраке меж деревьев.
      Вернувшись в дом, он обнаружил, что и домовой, не дождавшись его, исчез.
      
      
      Холодным утром он неожиданно остро ощутил свое одиночество.
      "Мы уходим навсегда", - так сказал эльф.
      Все когда-нибудь навсегда уходят. Такова жизнь. Равен давно свыкся с этой мыслью, привык к расставаниям, которых в его жизни было много. Слишком много. Каждый раз, теряя близкого друга, или даже просто хорошего знакомого, теряешь и частицу себя. Потому то это всегда так больно.
      Прячущийся Народец. Равен никогда не называл никого из них своими друзьями. Ни Большенога, ни Тинную Бороду, ни Хохмача. Они просто иногда приходили к нему посидеть, поговорить, насладится вкусом свежего хлеба. Время от времени просили помочь им. Обычно это была какая-нибудь мелочь: дать на время лошадь, что бы перетащить поваленное дерево, написать под диктовку письмо, выступить посредником на переговорах между племенами... В свою очередь, Маленький Народец помогал ему: эльфы предупреждали о надвигающемся ненастье, гномы делали для него топоры, ножи и прочий металлический инструмент, болотники приносили рыбу, гоблины - эти дикие кровожадные гоблины - делились с ним свежим мясом. Даже звероподобный великан тролль пришел однажды, что бы помочь в заготовке дров на зиму.
      Вот, что бывает, когда уходишь от людей, подумал Валтор и улыбнулся. Ты просто перестаешь быть человеком. Становишься одним из них. Сам становишься Прячущимся...
      Три года они присматривались к ним. К мужчине и женщине. К двум людям, что заняли этот старый пустующий дом. А потом, лютой зимой, его жена тяжело заболела и умерла. Угасла быстро, в несколько дней. И он нечего не мог сделать, потому что не к кому было обратиться за помощью. Все прочие люди остались далеко. Где-то там, за беснующейся пургой, за сугробами, за морозом... Он даже не смог похоронить ее как положено. В одиночку долбил мерзлую землю, царапал ее заступом, откидывал лопатой...
      Он остался один...
      Первым появился домовой. Через месяц после того, как неглубокая могила была засыпана.
      Потом стали приходить и другие.
      Они называли его человеком, но не считали таковым.
      Ведь он тоже был Прячущимся. Одним из них...
      И вот теперь он снова остался один...
      Впрочем... "Кое-кто из наших остается..." - так сказал болотник. И Хозяин, маленький заросший домовой, тоже сейчас где-то здесь, рядом.
      
      Глава 3
      
      В каменном мешке было темно, но не настолько, как в том подземелье, где он был провел три тысячи лет.
      Плотно закрыв глаза и подобрав под себя ноги, Тоун сидел на холодной каменной скамье и слушал. Он все еще никак не мог привыкнуть к тому, что окружающий мир звучит.
      Так разнообразно.
      Так волнующе.
      Гулко капала где-то вода, перезванивалась, словно серебро. Какое-то мелкое животное или насекомое скреблось в углу, царапало гранит стены. Дышали люди, и он слышал биение их сердец, ток крови. Их мысли...
      В соседней камере кто-то поднялся на ноги, шурша одеждой и заходил взад-вперед, перебивая шумом шагов все прочие звуки.
      - Хватит, - прошептал Тоун и открыл глаза.
      Три монолитных стены, толстые прутья решетки, замок, маленькая щель оконца под потолком. Недвижимая каменная скамья, словно выросшая из пола, охапка соломы в изголовье. Ведро для отправления естественных надобностей. Мятая пустая миска. Железная кружка с вонючей водой.
      Тюремная камера...
      Беспокойный сосед все ходил из угла в угол.
      - Хватит, - сказал Тоун и встал.
      Шаги смолкли.
      - Эй, ты кто? - спросил из-за стены незримый сосед.
      Тоун промолчал.
      - Эй, - сказал голос. - Не хочешь говорить? Тебя за что посадили?
      - Хватит! - крикнул Тоун во весь голос, и тотчас загрохотало раскатистое эхо, выдавая размеры тюрьмы, длину ее переходов и высоту сводчатых потолков.
      Отзвуки постепенно затихли.
      Сосед молчал.
      Гулко капала вода. Тихо подсвистывал в щель окна ветер. Свободный ветер.
      Тоун сел на скамью, обратившись лицом к голой стене.
      - Кто я? - прошептал он. - Кто я?
      Он приложил руку к стене, уперся в камень пальцем и с силой прочертил толстым ногтем вертикальную черту. Гранитная крошка посыпалась на пол.
      - Кто я? - повторил Тоун, безголосо двигая одними губами. И добавил к короткой вертикальной линии еще одну - горизонтальную.
      Стена легко крошилась под его пальцем, словно это была не прочная скальная порода, а рассыпчатый пористый песчанник.
      "Тоун"
      Он писал свое имя, вслушиваясь в скрежет гранита под ногтем и в шорох откалывающихся чешуек, осыпающихся на голый пол.
      На этих стенах не было рун. И он тщательно вычерчивал свой знак, свое имя.
      "Тоун К'Халх".
      Он слушал окружающие звуки, но постепенно и это стало ему надоедать.
      Надо отсюда уходить, подумал он и произнес это вслух.
      - Эй, - раздался голос из-за стены, - ты в своем уме? Мы в тюрьме. В подземелье. Отсюда по-своему желанию никто еще не выходил...
      Тоун закрыл глаза и стал ждать. За три тысячи лет он научился терпению.
      Он чувствовал приближение ночи.
      
      
      В два часа ночи, как и обычно, пришла смена.
      - Привет! - сказал Йил. - Все спокойно?
      - Как в гробу, - ответил сменщику Фабл.
      Йил понимающе ухмыльнулся. Он был невысок собой, но широкие бугристые плечи выдавали неимеверную силу этого человека. Одет он был по-уставному: брюки и куртка из плотной кожи, легкая кольчужка прикрывает торс, аккуратно остриженые волосы спрятаны под легкий шлем. Правая рука небрежно лежит на рукояти короткого меча, левая упирается в бок.
      Фабл самую малость завидывал Йилу, его умению держаться с достоинством в любых ситуациях, при любых условиях. Йил был родом из жарких южных пустынь, об этом говорило и его странное имя, и смуглость кожи, и мягкий, слегка неправильный говор. Насколько знал Фабл, все наемники с юга всегда держались именно так - немного самоуверенно, чуть надменно, невольно внушая уважение.
      Сам Фабл был нескладен, излишне суетлив, каждая часть его тела, казалось, существовала сама по себе, двигалась независимо от остальных. Но вопреки этому, а, быть может, благодаря, он был одним из лучших бойцов на коротких мечах в гарнизоне городской тюрьмы.
      - Новенькие есть? - спросил Йил.
      - Утром привезли одного.
      - Где он?
      - В пятьдесят второй.
      - А поближе не могли поместить? Почти все камеры свободны.
      - Сказали в пятьдесят вторую, я отправил в пятьдесят вторую. Пойдешь смотреть? Или так примешь?
      - Даже и не знаю... - Ййл колебался. Ему не хотелось идти по гулким мрачным коридорам, шлепать по лужам, вдыхать промозглую тюремную вонь. Но согласно порядку, он был обязан обойти всех заключенных, проверить каждую камеру, осмотреть решетки, запоры и замки и уж только тогда становиться в караул. В конце-концов чувство долга победило.
      - Пойдем, - сказал он.
      - Ну, пойдем, - со вздохом согласился Фабл. Он уже надеялся быстренько сдать пост, поужинать на казарменной кухне и завалиться спать. А проверка могла затянуться и на полчаса, и на час.
      - Мы недолго, - сказал Йил, отлично понимая переживания товарища. - Дойдем до пятьдесят второй, и хватит.
      Фабл, звеня связкой ключей, открыл дверь, ведущую в казематы, и товарищи шагнули в широкий коридор, освещаемый неровным светом факелов.
      - А кто там, в пятьдесят второй? - спросил Йил.
      - Долговязый Тоун. Воровство, разбой. Грабил могилы. Потом куда-то исчез, должно быть понял, что мы его всюду ищем, залег на дно.
      - Как он? Не дергался? Спокойный?
      - Слишком. Когда его привели, он мне даже слова не сказал. Провел я его в камеру, запер. А он словно и не понял ничего. Тихий... А я все шел и думал: сейчас слово вякнет, или дернется - сразу под дых, повалю на землю и отпинаю хорошенько.
      - Что, настроение плохое было ?
      - А-а... - Фабл махнул рукой. - Надоела мне эта работа.
      По обе стороны коридора начались камеры. Большинство из них пустовало, в некоторых, отвернувшись от решеток дверей, скорчившись на каменных скамьях, спали люди в оборванном тряпье. Возможно, кто-то из них уже мертв, подумал Йил, но проверять не стал, хотя и должен бы был.
      - Слышал, что Лысый расказывал? - немного нервно хохотнул Фабл, и гулкие отзвуки его смеха бросились врассыпную по тюремным ходам. Ййил поежилася. Все-таки он был сыном открытых пространств, и подземелье пугало его, хоть он и не хотел себе в этом признаться.
      - Нет. Он же сейчас в отпуске.
      - Точно. Его потому в отпуск и отправили... - загадочно заявил Фабл.
      Йил шел первым, бегло осматривая решетки камер и массивные замки. Фабл следовал за товарищем.
      - И что же рассказывал Лысый? - без интереса спросил Йил, остановившись перед одной из камер - на стене мелом была нарисована цифра 40 - и вглядываясь сквозь металлические прутья в лежащего в полутьме человека. Тот скрючился прямо на полу, бросив под себя охапку соломы. Он лежал неподвижно, словно груда мусора, и заплесневелая одежда толко усиливала это сходство. Йил зашмыгал носом, принюхиваясь, спросил:
      - Проверял этого?
      - Не помню, - помешкав, ответил Фабл.
      - По-моему он готов. И уже несколько дней.
      - Утренняя смена проверит.
      - Не забыть бы им сказать... Так что там с Лысым?
      - Призрака он здесь видел, - неохотно сказал Фабл. Он уже начал жалеть, что так некстати вспомнил про Лысого и про его жуткий рассказ.
      - Прямо здесь?
      - Возле шестьдесят восьмой.
      - Чего он там делал?
      - Не знаю...
      - Призрака? - задумчиво повторил Йил, и Фабл поежился, твердо решив больше ничего не говорить про Лысого.
      Факела отбрасывали на стены длинные колышащиеся тени, которые, казалось, жили своей собственной жизнью. В раскатистых отголосках шагов можно было услышать все что угодно, а можно было, напротив, ничего за ними не заметить.
      - Тут не то что призрак почудится... - пробормотал Йил, - тут демонов увидеть можно.
      Постепенно стены стали сближаться. Потолок опускался все ниже.
      В пятьдесят первой камере спал человек.
      А в пятьдесят второй...
      - Эй! - сказал Йил. - Ты спишь? Тоун! Слышишь меня?
      В пятьдесят второй камере на гранитной плите скамьи сидел Долговязый Тоун, вор и грабитель, сидел, повернувшись лицом к стене, подобрав под себя ноги, охватив колени руками. Голова его была вздернута, спина выпрямлена. Человек в таком положении спать не может.
      - Эй! - сказал Йил. - У нас тихий час. Если не хочешь получить хорошую взбучку, то лучше бы тебе лечь. И не вздумай ночью шуметь. Ноги переломаю!
      Тоун не шевелился.
      Фаблу стало страшно. Внезапно ему показалось, что в камере сидит не человек, а призрак. Демон. Монстр.
      - Оставь его, - прошептал Фабл.
      Йил стукнул рукоятью меча по решетке, не вынимая его из ножен.
      - Повернись, Долговязый! Я хочу посмотреть на твою рожу.
      В соседней камере зашевелились. Шум разбудил спящего там человека.
      Фабл вздрогнул. Он увидел, что в самом темном, самом дальнем углу пятьдесят второй притаился еще кто-то. Черный, словно тень.
      Призрак.
      Йил ничего не замечал.
      Фабл отступил на шаг, двигая омертвевшими губами:
      - Пойдем отсюда. Утренняя смена разберется.
      - Чего? - повернулся к нему Йил.
      И Фабл увидел, как тень рванулась из угла, на одно мгновение накрыла чернотой коренастую фигуру Йила, и тот вдруг осел на землю, хватаясь руками за горло, лицо его посинело, глаза закатились, язык вывалился...
      Тень исчезла.
      Долговязый Тоун медленно повернулся, спустил ноги на пол, встал, подошел к самой решетке.
      Фабл не мог двинутся с места, не мог шевельнутся.
      Тоун шагнул, и металлическая дверь со страшным скрежетом накренилась, лопнули толстые прутья, отлетел в сторону искореженный замок.
      Тоун протянул руку к оцепеневшему Фаблу, взял его лицо в ладонь и сдавил.
      Последнее, что увидел Фабл, это была надпись на стене - "Тоун К'Халх".
      Страшная надпись...